Введение. Уголовный закон нашей страны предусматривает ответственность за умышленное противоправное лишение жизни человека. Признак противоправность будучи синонимом противозаконности ставит ряд серьезных вопросов для теоретиков и практических работников правоохранительных органов и судов.
Конституцией Республики Казахстан (далее – РК) закреплено право каждого на жизнь, с утверждением отсутствия правовой возможности на «произвольное лишение человека жизни» при запрете смертной казни [1].
Формулировка «никто не вправе произвольно лишать человека жизни», требует уточнения. Так как запрет на произвольное лишение жизни предполагает наличие формальной возможности ее непроизвольного прерывания.
Ввиду отсутствия четких комментариев относительно законной «произвольности» лишения жизни человека, следует рассмотреть данный вопрос с позиции истории данной нормы в отечественном законодательстве и практической реальности.
Методология исследования. В рамках исследования использована совокупность общенаучныx методов. Так, применение базовых положений метода познания, а также анализ и сравнение практики отечественного и зарубежного регулирования вопросов распоряжения правом на жизнь, которые позволили рассмотреть качественную трансформацию распоряжения собственным правом и посягательства на жизнь другого лица.
Основная часть. В Конституции Казахской ССР право на жизнь не выделялось из совокупности «социально-экономических, политических и личных прав и свобод, провозглашенных и гарантируемых Конституцией СССР, Конституцией Казахской ССР и советскими законами. Использование гражданами прав и свобод не должно наносить ущерб интересам общества и государства, правам других граждан» [2].
В статье 8 Конституции РК (в редакции 1993 года): право на жизнь – определено как естественное и неотъемлемое право каждого человека. «Никто не может быть произвольно лишен жизни» [3].
При этом, полагаем, формулировка запрета на произвольное лишение жизни была обусловлена смертной казнью, регламентированной законодательством в качестве уголовного наказания, с установлением исключительных условий ее назначения, в этих условиях уголовно-правовой признак – «противоправное лишение жизни» объясняется тем, что смертная казнь рассматривалась как правомерное лишение жизни.
Современная конституционная норма содержит аналогичную норму (относительно «произвольности») при категоричном отказе от смертной казни. Вместе с тем из действующей редакции исключено определение данного права как естественного и неотъемлемого.
В толковом словаре В.И. Даль «произвольно» рассматривается в контексте действия, основанного на «желании по воле, по своему хотению», характеризует свободу выбора «свой выбор, самоволие, необузданность или деспотизм» [4].
Одновременно С.И. Ожегов рассматривает значение в контексте свободного действия «ничем не стесняемого», а также основанном на произволе, т.е. своеволии и самовластии [5].
Из этого следует полагать, что никто не вправе лишать человека жизни по своему выбору.
Логично возникают вопросы о допущении возможности непроизвольного лишения жизни тем, кому принадлежит это право, возможность реализации права на жизнь путем самовольного отказа от нее.
Как и любое право, право на жизнь предполагает определенную правоспособность лица на распоряжение ею. Если рассматривать запрет в контексте лишения собственной жизни, то гипотетически это предполагает обязанность «жить вечно», игнорируя естественные физиологические процессы. Логическим завершением любой жизни, т.е. неизбежным ее результатом, является смерть. При этом предполагается возможность самостоятельно распоряжаться своим естественным правом, в т.ч. правом на жизнь, вне зависимости от возможных последствий.
Так самовольное лишение себя жизни, совершение суицида, в нашем государстве не является преступлением, однако носит негативный, аморальный характер с точки зрения общественного сознания, с учетом знаний и установок религиозного характера.
Морально-нравственная оценка феномена суицида зачастую основана на специфике и особенностях культа религии, осуждающего добровольный уход из жизни, являющейся «великим творением божества» [6].
В ряде мусульманских стран суицидальное поведение не только подвергается общественному осуждению, но и преследуется по закону. В Бангладеш, Багамских Островах, Гайане и Кении – воля человека, признанного виновным в самоубийстве, не учитывается, попытка суицида влечет уголовное наказание в виде реального лишения свободы. В случае смерти возможна конфискация имущества умершего (преступник и потерпевший в одном лице).
В ряде религиозных течений суицид рассматривается как достойный уход из жизни, у многих народов самоубийство считалось предпочтительнее чем «сдача в плен», а также в качестве социального предписания [7].
В Казахстане, как и в ряде стран бывшего СССР, попытка суицида рассматривается с точки зрения болезненного расстройства личности и является одним из оснований для принудительной госпитализации в психиатрический стационар, постановки на соответствующий учет, а также влечет возможные ограничения в правах в виде запрета на вождение и т.д.
Следует отметить, что в международной классификации болезней Всемирной организации здравоохранения (МКБ-10), попытка самоубийства включена в группу «преднамеренное самоповреждение», относящегося к дополнительному классу «Внешние причины заболеваемости и смертности (V01-Y98)», фактически характеризуя обстоятельства получения травм, а не само заболевание [8].
Вместе с тем при достаточной ясности психического состояния, волевое решение лишить себя жизни может быть вызвано желанием легкой смерти.
В психиатрии психологическая теория суицидального поведения основана на модели «крик боли», зачастую связанного с моральными и физическими страданиями в т.ч. на фоне неизлечимого заболевания. Продолжение жизни в условиях физической боли, не поддающейся влиянию сильнодействующих лекарственных препаратов, вызывает споры о соизмеримости ограниченной жизни в страданиях и смерти «во благо».
В ряде стран Европы отношение к суициду, а также к оказанию содействия в его совершении законодательно разрешено с установлением соответствующих правил. Так, с 1 января 2022 года в Австрии вступил в силу закон, позволяющий хронически или неизлечимо больным людям оговаривать свою волю и принимать решение об уходе из жизни путем суицида при строго определенных обстоятельствах [9]. Предварительно в 2020 году федеральный суд Австрии отменил положение законодательства, запрещающее любые формы активной помощи тем, кто хочет покончить с собой, тем самым легализуя пособничество к суициду.
В законодательстве Казахстана подобные нормы отсутствуют, осуществление эвтаназии, как возможности прекращения жизни человека, страдающего неизлечимым заболеванием, запрещено.
Между тем, в советском уголовном праве, согласие потерпевшего было прямо указано в первом Уголовном кодексе: согласно примечанию к первоначальной редакции статьи 143 УК РСФСР 1922 года непреступным признавалось «убийство, совершенное по настоянию убитого из чувства сострадания» [10].
Однако в условиях классовой и идеологической борьбы смешения убийств по разным мотивам в практическом аспекте были «размыты» объективные критерии оценки убийства из чувства сострадания. В связи с чем в последующем эта норма была признана противоречащей интересам общества и вообще исключена из уголовного законодательства.
В настоящее время отдельными государствами приняты правовые гарантии свободного распоряжения своими правами, чему примером служит легализация эвтаназии, добровольное участие в медицинских экспериментах, экстремальных видах спорта.
При запрете эвтаназии в Казахстане не предусмотрены какие либо карательные меры реагирования, в том числе и применение принудительных меры медицинского характера в отношении тех лиц, чьи заболевания зачастую ведут к летальному исходу (онкологические заболевания, ВИЧ). Лица, страдающие неизлечимыми заболеваниями фактически наделены правом отказа от лечения, и тем самым предполагается возможность для больного самостоятельно принимать решение о наступлении смерти в короткие сроки.
Аналогичная ситуация, когда лицо отказывается как от экстренной госпитализации, так и от проведения оперативного вмешательства, переливания крови и других жизненно важных процедур.
Таким образом буквальная неопределенность правовой нормы выступает лишь внешним проявлением контекста, содержащегося в законе.
Конституционная норма, являясь «основным законом жизни», устанавливает общие принципы и нормы, регулирующие различные общественные отношения в различных областях жизни. Важным аспектом конституционной нормы является ее характер единого и универсального закона, определяющего основные права и свободы граждан, принципы организации и функционирования государства, взаимодействия человек – государство[11].
В то же время конституционные нормы должны быть способными адаптироваться к различным обстоятельствам и изменениям в обществе, обеспечивая гибкость и актуальность нормативной правовой базы, соответствующей современным потребностям и динамичным вызовам, с которыми сталкивается общество.Данное допущение, по мнению Т.М. Пряхиной предполагает, что неопределенность нивелируется в ходе правоприменительной деятельности, что позволяет закону играть роль универсального регулятора общественных отношений [12].
Однако данное свойство не может быть применено к уголовно-правовому запрету на причинение смерти, когда согласно статье 99 Уголовного кодекса РК (далее – УК РК) убийством признается противоправное умышленное причинение смерти другому человеку, что официально предполагает наличие правомерной возможности лишения жизни.
При отказе государства от смертной казни и эвтаназии, есть и другие правомерно-допустимые основания лишения жизни, к которым можно отнести необходимую оборону, которая прямо не предполагает причинение смерти (отсутствие прямого умысла), а только допускает защиту своих прав или прав третьего лица способами, не противоречащими закону. Тем самым отсутствует какая-либо, обусловленная правом, возможность умышленного прекращения жизни человека.
Выводы. Таким образом, необходимо учесть значимость четкого определения границ уголовно-запрещенного деяния, излишнее определение признаков которого, в данном случае, создает неоднозначность правовой нормы, препятствующее ее точному применению, что характерно для статьи 99 УК РК, где формулировка «противоправное лишение жизни», порождает серьезные вопросы о соотношении допустимости причинения смерти. Приведенные нами выше ситуации, когда лицо может причинить себе смерть (суицид, отказ от лечения, участие в экстремальных спортивных соревнованиях) доказывают, что есть случаи правомерного причинения смерти, но с оговоркой – когда это касается распоряжением правом на собственную жизнь.
В диспозиции статьи 99 УК РК законодателем использована формулировка – «причинение смерти другому человеку», но здесь в противовес выступают случаи наличия обстоятельств, исключающих преступность деяния, в частности необходимой обороны, но здесь нужно отметить, что существует конституционная норма (статья 13), допускающая защиту собственных прав любыми законными способами, в том числе необходимой обороной. В этой связи, считаем нецелесообразным в уголовном законе делать оговорку о противоправности лишения жизни при совершении убийства. Этот признак и так вытекает из конституционных норм, а также из положений Общей части УК РК об обстоятельствах, исключающих преступность деяния.
Справедлива позиция о том, что устранение излишних признаков в праве путем правотворческой конкретизации достигается посредством уменьшения объема понятий общей абстрактной нормы на основе расширения их содержания с целью повышения точности и определенности правовой регламентации общественных отношений [13].
При этом, подводя итог, считаем, что признак «противоправность», используемый при конструировании статьи об ответственности за убийство, является излишним. На пути к достижению точности и определенности рассматриваемого вопроса, полагаем необходимым исключить признак запрещенности деяния («противоправность») в диспозиции части 1 статьи 99 УК РК и представить ее в следующей редакции:
«1. Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку».
Данное предложение позволит конкретизировать норму, и исключить ее свободное толкование правоприменителем.
